С чего начать качаться дома

СОРОКА

За калиновым мостом, на малиновом кусту калачи медовые росли да пряники с начинкой. Каждое утро прилетала сорока-белобока и ела пряники.

Покушает, почистит носок и улетит детей пряниками кормить.

Раз задаёт вопросы сороку синичка-птичка:

— Откуда, тётенька, ты пряники с начинкой таскаешь? Моим детям также бы их покушать охота. Укажи мне это хорошее место.

— А у чёрта на кулижках, — отвечала сорока-белобока, одурачила синичку.

— Неправду ты говоришь, тётенька, — пискнула синичка-птичка, — у чёрта на кулижках одни сосновые шишки валяются, да и те пустые. Скажи — всё равняется выслежу.

Испугалась сорока-белобока, пожадничала. Полетела к малиновому кусту и съела и калачи медовые, и пряники с начинкой, всё дочиста.

И заболел у сороки пузо. Насилу домой доплелась. Сорочат растолкала, легла и охает.

— Что с тобой, тётенька? — задаёт вопросы синичкаптичка. — Либо болит чего?

— Трудилась я, — охает сорока, — истомилась, кости болят.

— Ну, то-то, а я думала другое что, от другого чего я средство знаю: трава Сандрит, от всех болестей целит.

— А где Сандрит-трава растёт? — взмолилась Сорока-белобока.

— А у чёрта на кулижках, — ответила синичкаптичка, крылышками детей закрыла и заснула.

У чёрта на кулижке одни сосновые шишки, — поразмыслила сорока, — да и те пустые, — и затосковала: весьма пузо болел у белобокой.

И с боли да тоски на животе сорочьем перья все повылезли, и стала сорока — голобока.

МЫШКА

По чистому снегу бежит мышка, за мышкой дорожка, где в снегу лапки ступали.

Мышка ничего не думает, по причине того, что в голове у неё мозгу — меньше горошины.

Заметила мышка на снегу сосновую шишку, ухватила зубом, скребёт и всё тёмным глазом посматривает — нет ли хоря.

А не добрый хорь по мышиным следам полает, красным хвостом снег метёт.

Рот разинул — вот-вот на мышь бросится. Внезапно мышка царапнула нос о шишку, да с перепугу — нырь в снег, лишь хвостом вильнула. И нет её.

Хорь кроме того зубами скрипнул — вот досада. И побрёл, побрёл хорь по белому снегу. Злющий, голодный — лучше не попадайся.

А мышка так ничего и не поразмыслила об этом случае, по причине того, что в голове мышиной мозгу меньше горошины. Так-то.

КОЗЁЛ

В поле — тын, под тыном — собачья голова, в голове толстый жук сидит с одним рогом среди лба.

Шёл мимо козёл, увидал тын, — разбежался да как хватит в тын головой, — тын закряхтел, рог у козла отлетел.

— То-то, — жук сказал, — с одним-то рогом сподручнее, иди ко мне жить.

Полез козёл в собачью голову, лишь морду ободрал.

— Ты и лазить-то не можешь, — сказал жук, крылья раскрыл и полетел.

Прыгнул козёл за ним на тын, сорвался и повис на тыну.

Шли бабы мимо тына — бельё полоскать, сняли козла и вальками отлупили.

Отправился козёл домой без рога, с драной мордой, с помятыми боками.

Шёл — молчал Смехота, да и лишь.

ЁЖ

Телёнок увидал ежа и говорит:

Ёж не знал, что телёнок ежей не ест, испугался, клубком свернулся и фыркнул:

Задрав хвост, запрыгал глупый телоног, боднуть норовит, позже растопырил передние ноги и лизнул ежа.

— Ой, ой, ой! — заревел телёнок и псбежал к корове-матери, жалуется.

— Ёж меня за язык укусил.

Корова подняла голову, поглядела задумчиво и снова принялась траву рвать.

А ёж покатился в чёрную нору под рябиновый корень и сказал ежихе:

— Я огромного зверя взял верх, должно быть, льва!

И отправилась слава про храбрость ежову за светло синий озеро, за чёрный лес.

— У нас ёж — богатырь, — шёпотом со страху говорили звери.

ЛИСА

Под осиной дремала лиса и видела воровские сны.

Спит лиса, не спит ли — всё равняется нет от неё житья зверям.

И ополчились на лису — ёж, дятел да ворона Дятел и ворона вперёд полетели, а ёж следом покатился.

Дятел да ворона сели на осину.

— Тук-тук-ту-к, — застучал дятел клювом по коре.

И лиса заметила сон — словно бы ужасный мужик топором машет, к ней подбирается.

Ёж к сосне подбегает, и кричит ему ворона:

— Карр ёж. Карр ёж.

Кур ешь, — думает ворона, — додумался проклятый мужик.

А за ежом ежиха да ежата катятся, пыхтят, переваливаются.

— Карр ежи! — закричала ворона.

Караул, вяжи! — поразмыслила лиса, да как спросонок быстро встанет, а ежи её иголками в нос.

— Отрубили мой нос, смерть пришла, — ахнула лиса и — бежать.

Прыгнул на неё дятел и давай долбить лисе голову. А ворона вдогонку: Карр.

С того времени лиса больше в лес не ходила, не крала.

ЗАЯЦ

Летит по снегу позёмка, метёт сугроб на сугроб. На кургане поскрипывает сосна:

— Ох, ох, кости мои ветхие, ноченька-то разыгралась, ох, ох.

Под сосной, насторожив уши, сидит заяц.

— Что ты сидишь, — стонет сосна, — съест тебя волк. — убежал бы.

— Куда мне бежать, кругом бело, все кустики замело, имеется нечего.

— А ты иногда, поскреби.

— Нечего искать, — сказал заяц и опустил уши.

— Ох, ветхие глаза мои, — закряхтела сосна, — бежит кто-то, должно быть, волк, — волк и имеется.

— Спрячь меня, бабушка.

— Ох, ох, ну, прыгай в дупло, косой.

Прыгнул заяц в дупло, а волк подбегает и кричит сосне:

— Сказывай, старая женщина, где косой?

— Почём я знаю, разбойник, не стерегу я зайца, вон ветер как разгулялся, ох, ох.

Метнул волк серым хвостом, лёг у корней, голову на лапы положил. А ветер свистит в сучьях, крепчает.

— Не вытерплю, не вытерплю, — скрипит сосна.

Снег гуще повалил, налетел лохматый буран, подхватил белые сугробы, кинул их на сосну.

Напружилась сосна, крякнула и сломалась. Серого волка, падая, до смерти зашибла.

Замело их бураном обоих. А заяц из дупла выскочил и запрыгал куда глаза смотрят.

Сирота я, — думал заяц, — была у меня бабушкасосна, да и ту замело.

И капали в снег пустяковые заячьи слёзы.

КОТ ВАСЬКА

У Васьки-кота поломались от старости зубы, а ловить мышей большой был охотник Васька-кот.

Лежит целые дни на тёплой печурке и думает — как бы зубы исправить.

И надумал, а надумавши, отправился к ветхой колдунье.

— Баушка, — замурлыкал кот, — приставь мне зубы, да острые, металлические, костяные-то я в далеком прошлом обломал.

— Хорошо, — говорит колдунья, — за это дашь мне то, что поймаешь в первоначальный раз.

Поклялся кот, взял металлические зубы, побежал домой. Не терпится ему ночью, ходит по комнате, мышей вынюхивает.

Внезапно мелькнуло что-то, ринулся кот, да, видно, промахнулся.

Отправился — снова метнулось.

Погоди же! — думает кот Васька, остановился, глаза скосил и поворачивается, да внезапно как прыгнет, завертелся волчком и ухватил металлическими зубами свой хвост.

Откуда не возьмись явилась ветхая колдунья.

— Давай, — говорит, хвост по уговору. Заурлыкал кот, замяукал, слезами облился. Делать нечего. Дал хвост. И стал кот — куцый. Лежит целые дни на печурке и думает: Пропади они, металлические зубы, пропадом!

СОВА И КОТ

В дубовом дупле жила белая сова — лунь-птица, у совы было семь детёнышей, семь родных сыновей.

Раз ночью улетела она, — мышей половить и яиц напиться.

А мимо дуба шёл дикий, лесной кот. Услыхал кот, как совята пищат, залез в дупло и покушал их — всех семь.

Наевшись, тут же, в тёплом гнезде, свернулся и заснул.

Прилетела сова, глянула круглыми глазами, видит — кот спит. Всё осознала.

— Котик лесной, — запела сова сладким голосом, — разреши войти переночевать, студено в лесу-то.

Кот спросонок не разобрал и разрешил войти сову. Легли они в дупле рядышком. Сова и говорит:

— Отчего, у тебя, кот, усы в крови?

— Ушибся, кума, рану лизал.

— А отчего у тебя, кот, рыльце в пуху?

— Сокол меня трепал, насилу ушёл я от него.

— А от чего у тебя, кот, глаза горят?

Обняла сова кота лапами и выпила глаза его. Клюв о шерсть стёрла и закричала:

Совят! Семь, семь.

МУДРЕЦ

По зелёной траве-мураве ходят куры, на колесе белый петух стоит и думает: отправится ливень либо не отправится?

Склонив голову, одним глазом на тучу взглянет и снова думает.

Чешется о забор свинья.

— Линия знает, — ворчит свинья, — сейчас арбузные корки снова отдали корове.

— Мы неизменно довольны! — хором сказали куры.

— Дуры! — хрюкнула свинья. — Сейчас я слышала, как божилась хозяйка накормить гостей курятиной.

— Как, как, как, как, что такое? — затараторили куры.

— Поотвертят вам головы — вот и как что такое, — проворчала свинья и легла в лужу.

Сверху вниз задумчиво взглянул петух и молвил:

— Куры, не опасайтесь, от судьбы не уйдёшь. А я пологаю, что ливень будет. Как вы, свинья?

— А мне всё равняется.

— Боже мой, — заговорили куры, — вы, петух, предаётесь праздным беседам, а в это же время из нас смогут сварить суп.

Петуха это насмешило, он хлопнул крыльями и кукарекнул.

— Меня, петуха, в суп — ни при каких обстоятельствах!

Куры нервничали. Сейчас на порог избы вышла с огромным ножом хозяйка и сказала:

— Всё равняется, — он ветхий, его и сварим.

И отправилась к петуху. Петух посмотрел на неё, но гордо продолжал стоять на колесе.

Но хозяйка доходила, протянула руку. Тогда почувствовал он зуд в ногах и побежал весьма шибко: чем дальше, тем шибче.

Куры разлетелись, а свинья притворилась дремлющей.

Отправится ливень либо не отправится? — думал петух, в то время, когда его, пойманного, несли на порог, дабы рубить голову.

И, как жил он, так и погиб, — мудрецом.

ГУСАК

Идут с речки по мёрзлой траве белые гуси, впереди злой гусак шею вытягивает, шипит:

— Попадись мне кто, — защиплю.

Внезапно низко пролетела лохматая галка и крикнула:

— Что, поплавали! Вода-то замёрзла.

— Шушура! — шипит гусак.

За гусаком переваливаются гусенята, а сзади — ветхая гусыня. Гусыне хочется снести яйцо, и она уныло думает: Куда мне, на зиму глядя, яйцо нести?

А гусенята вправо шейки нагнут и пощиплют щавель и влево шейки нагнут и пощиплют.

Лохматая галка боком по траве назад летит, кричит:

— Уходите, гуси, скорей, у погребицы ножи точат, свиней колют и до вас, гусей, доберутся.

Гусак на лету, с шипом, выхватил галке перо из хвоста, а гусыня расколыхалась:

— Вертихвостка, кричишь — детей моих пугаешь.

— Щавель, щавель, — шепчут гусенята, — помёрз, помёрз.

Миновали гуси плотину, идут мимо сада, и внезапно по дороге им навстречу бежит голая свинья, ушами трясёт, а за ней бежит работник, засучивает рукава.

Наловчился работник, ухватил свинью за задние ноги и поволок по мёрзлым кочкам. А гусак работника за икры с вывертом, шипом щипал, хватом хватал.

Гусенята отбежали, наблюдают, нагнув головы. Гусыня, охая, засеменила к мёрзлому болоту.

— Го, го, — закричал гусак, — все за мной!

И помчались гуси полулетом на двор. На птичьем дворе стряпуха точила ножи, гусак к корыту подбежал, отогнал кур да уток, сам наелся, детей накормил и, зайдя сзади, ущипнул стряпуху.

— Ах, ты! — ахнула стряпуха, а гусак отбежал и закричал:

— Гуси, утки, куры, все за мной!

Взбежал гусак на пригорок, белым крылом махнул и крикнул:

— Птицы, все, сколько ни имеется, летим за море! Летим!

— Под облака! — закричали гусенята.

— Высоко, высоко! — кокали куры.

Подул ветерок. Гусак взглянуть на тучку, разбежался и полетел.

За ним прыгнули гусенята в этот самый момент же попадали — уж весьма зобы понабили. Индюк замотал сизым носом, куры со страху разбежались, утки, приседая, крякали, а гусыня расстроилась, расплакалась — вся вспухла.

— Как же я, как же я с яйцом полечу!

Подбежала стряпуха, погнала птиц на двор. А гусак долетел до облака. Мимо треугольником дикие гуси плыли. Взяли дикие гуси гусака с собой за море. И гусак кричал:

— Гу-уси, куры, утки, не поминайте ли-ихом.

ГРИБЫ

Братца кликали Иван, а сестрицу — Косичка. Мамка была у них сердитая: посадит на лавку и велит молчать. Сидеть скучно, мухи кусаются либо Косичка щипнёт — и отправилась возня, а мамка рубашонку задёрнет да — шлёп.

В лес бы уйти, там хоть на голове ходи — никто слова не скажет.

Поразмыслили об этом Иван да Косичка да в чёрный лес и удрали.

Бегают, на деревья лазают, кувыркаются в траве, — ни при каких обстоятельствах визга для того чтобы в лесу не было слышно.

К полудню дети угомонились, устали, захотели имеется.

— Покушать бы, — захныкала Косичка.

Иван начал пузо чесать — догадываться.

— Мы гриб отыщем и съедим, — сказал Иван. — Отправимся, не хнычь.

Нашли они под дубом боровика и лишь сорвать его нацелились. Косичка зашептала:

— Быть может, грибу больно, в случае если его имеется?

Иван начал думать. И задаёт вопросы:

— Боровик, а боровик, тебе больно, если тебя имеется?

Отвечает боровик хрипучим голосом:

Пошли Иван да Косичка под берёзу, где рос подберёзовик, и задают вопросы у него:

— А тебе, подберёзовик, если тебя имеется, больно?

— Плохо больно, — отвечает подберёзовик.

Задали вопрос Иван да Косичка под осиной подосинника, под сосной — белого, на лугу — рыжика, груздя сухого да груздя мокрого, синявку-малявку, опёнку худую, масленника, лисичку и сыроежку.

— Больно, больно, — пищат грибы.

А груздь мокрый кроме того губами зашлёпал:

— Што вы ко мне приштали, ну ваш к лешему.

— Ну, — говорит Иван, — у меня пузо подвело.

А Косичка дала рёву. Внезапно из-под прелых листьев вылезает красный гриб, как будто бы мукой сладкой обсыпан — плотный, прекрасный.

Ахнули Иван да Косичка:

— Миленький гриб, возможно тебя съесть?

— Возможно, детки, возможно, с наслаждением, — приятным голосом отвечает им красный гриб, так сам в рот и лезет.

Присели над ним Иван да Косичка и лишь разинули рты, — внезапно откуда ни возьмись налетают грибы: боровик и подберёзовик, подосинник и белый, опёнка тощая и синявка-малявка, мокрый груздь да груздь сухой, масленник, лисички и сыроежки, и давай красного гриба колотить — колошматить:

— Ах ты, яд, Мухомор, дабы тебе лопнуть, ребятишек травить удумал.

С Мухомора лишь мука летит.

— Посмеяться я желал, — кричит Мухомор.

— Мы тебе посмеёмся! — кричат грибы и без того навалились, что осталось от Мухомора мокрое место — лопнул.

И где мокро осталось, там кроме того трава завяла с мухоморьего яда.

— Ну, сейчас, дети, раскройте рты по-настоящему, — сказали грибы.

И все грибы до единого к Ивану да Косичке, друг за другом, скок в рот — и проглотились.

Наелись до отвалу Иван да Косичка в этот самый момент же заснули.

А к вечеру прибежал заяц и повёл ребятишек домой. Заметила мамка Ивана да Косичку, была рада, всего по одному шлёпку отпустила, да да и то любя, а зайцу дала капустный лист:

РАЧЬЯ СВАДЬБА

Грачонок сидит на ветке у пруда. По воде плывёт сухой листок, в нём — улитка.

— Куда ты, тётенька, плывёшь? — кричит ей грачонок.

— На тот берег, дорогой, к раку на свадьбу.

Бежит по воде паучок на долгих ножках, станет, огребнется и дальше пролетит.

Увидал паучок у грачонка жёлтый рот, испугался.

— Не трогай меня, я — волшебник, бегу к раку на свадьбу.

Из воды головастик высунул рот, шевелит губами.

— А ты куда, головастик?

— Дышу, чай, видишь, на данный момент в лягушку желаю обратиться, поскачу к раку на свадьбу.

Трещит, летит над водой зелёная стрекоза.

— А ты куда, стрекоза?

— Плясать лечу, грачонок, к раку на свадьбу.

Ах ты, вещь какая, — думает грачонок, — все в том направлении спешат.

— И ты, пчела, к раку?

— К раку, — ворчит пчела, — выпивать мёд да брагу.

Плывёт краснопёрый окунь, и взмолился ему грачонок:

— Возьми меня к раку, краснопёрый, летать я ещё не мастер, возьми меня на спину.

— Да так как тебя не кликали, дуралей.

— Всё равняется, глазком поглядеть.

— Хорошо, — сказал окунь, высунул из воды крутую спину, грачонок прыгнул на него, — поплыли.

А у того берега на кочке справлял свадьбу ветхий рак. Рачиха и рачата шевелили усищами, смотрели глазищами, щёлкали клешнями, как ножницами.

Ползала по кочке улитка, со всеми шепталась — сплетничала.

Паучок забавлялся — лапкой сено косил. Радужными крылышками трещала стрекоза, радовалась, что она такая прекрасная, что все её обожают.

Лягушка надула пузо, пела песни. Плясали три пескарика и ёрш.

Рак-жених держал невесту за усище, кормил её мухой.

— Скушай, — сказал жених.

— Не смею, — отвечала невеста, — дяденьки моего ожидаю окуня.

— Окунь, окунь плывёт, да какой он ужасный с крыльями.

Обернулись гости. По зелёной воде что имеется духу спешил окунь, а на нём сидело чудище тёмное и крылатое с жёлтым ртом.

Что тут началось. Жених кинул невесту, дав воду; за ним — раки, лягушка, ёрш да пескарики; паучок обмер, лёг на спинку; затрещала стрекоза, насилу улетела.

Подплывает окунь — пусто на кочке, один паучок лежит и тот, как мёртвый.

Скинул окунь грачонка на кочку, ругается:

— Ну, что ты, дуралей, наделал. Недаром тебя, дуралея, и кликать-то не желали.

Ещё шире разинул грачонок жёлтый рот, да так и остался — дурак дураком на целый век.

ПОРТОЧКИ

Жили-были три бедовых внучонка: Лешка, Фомка и Нил. На всех троих одни лишь порточки приходились, синенькие, да и те были с трухлявой ширинкой.

Поделить их — не поделишь и надеть некомфортно — из ширинки рубаха заячьим ухом торчит.

Без порточек горе: или муха под коленку укусит, или дети стегнут хворостиной, да так умело, — до вечера не отчешешь битое место.

Сидят на лавке Лешка, Фомка и Нил и плачут, а порточки у двери на гвоздике висят.

Приходит тёмный таракан и говорит мальчишкам:

— Мы, тараканы, неизменно без порточек ходим, идите жить с нами.

Отвечает ему старший — Нил:

— У вас, тараканов, но усы имеется, а у нас нет, не отправимся жить с вами.

— Мы, — говорит, — то же самое без порточек обходимся, идите с нами жить, с мышами.

Отвечает ей средний — Фомка:

— Вас, мышей, кот ест, не отправимся к мышам.

Приходит рыжий бык; рогатую голову в окно всунул и говорит:

— И я без порток хожу, идите жить со мной.

— Тебя, бык, сеном кормят — разве это еда? Не отправимся к тебе жить, — отвечает младший — Лешка.

Сидят они трое, Лешка, Фомка и Нил, кулаками трут глаза и плачут. А порточки соскочили с гвоздика и сказали с поклоном:

— Нам, трухлявым, с этими привередниками водиться не приходится, — да шмыг в сени, а из сеней за ворота, а из ворот на гумно, да через речку — поминай как кликали.

Покаялись тогда Лешка, Фомка и Нил, стали прощенья у таракана, у мыша да у быка просить.

Бык забыл обиду, дал им ветхий хвост — мух отгонять. Мышь забыла обиду, сахару принесла — ребятишкам давать, чтоб не весьма больно хворостиной стегали. А тёмный таракан долго не прощал, позже всё-таки отмяк и научил тараканьей мудрости:

— Хоть одни и трухлявые, а всё-таки порточки.

МУРАВЕЙ

Ползёт муравей, волокет соломину.

А ползти муравью через грязь, топь да мохнатые кочки; где вброд, где соломину с края на край переметнёт да по ней и переберётся.

Устал муравей, на ногах грязища — пудовики, усы измочил. А над болотом туман стелется, густой, непролазный — зги не видно.

Сбился муравей с дороги и стал из стороны в сторону метаться — светляка искать.

— Светлячок, светлячок, зажги фонарик.

А светлячку самому в самый раз ложись — помирай, — ног-то нет, на брюхе ползти не спорно.

— Не поспею я за тобой, — охает светлячок, — мне бы в колокольчик залезть, ты уж без меня обойдись.

Отыскал колокольчик, заполз в него светлячок, зажёг фонарик, колокольчик просвечивает, светлячок весьма доволен.

Рассердился муравей, стал у колокольчика стебель грызть.

А светлячок перегнулся через край, взглянул и принялся звонить в колокольчик.

И сбежались на звон да на свет звери: жуки водяные, ужишки, комары да мышки, бабочки-полуношницы. Повели топить муравья в непролазные грязи.

Муравей плачет, упрашивает:

— Не торопите меня, я вам муравьиного вина дам.

Достали звери сухой лист, нацедил муравей в том направлении вина; выпивают звери, похваливают.

Охмелели, вприсядку пустились. А муравей — бежать.

Подняли звери пискотню, шум да звон и разбудили ветхую летучую мышь. Дремала она под балконной крышей, кверху ногами. Вытянула ухо, сорвалась, нырнула из темени к яркому колокольчику, прикрыла зверей крыльями да всех и съела.

Вот что произошло чёрной ночью, по окончании дождя, в топучих болотах, среди клумбы, около балкона.

ПЕТУШКИ

На избушке бабы-яги, на деревянной ставне, вырезаны девять петушков. Красные головки, крылышки золотые.

Настанет ночь, проснутся в лесу древяницы и кикиморы, примутся ухать да возиться, и захочется петушкам также ноги поразмять.

Соскочат со ставни в сырую траву, нагнут шейки забегают. Щиплют траву, дикие ягоды. Леший попадётся, и лешего за пятку ущипнут.

Шорох, беготня по лесу. А на заре вихрем примчится баба-яга на ступе с трещиной и крикнет петушкам:

— На место, лентяи!

Не смеют ослушаться петушки и, хоть не хочется, — прыгают в ставню и делаются деревянными, как были.

Но раз на заре не явилась баба-яга — ступа дорогой в болоте завязла.

Радехоньки петушки; побежали на чистую кулижку, взлетели на сосну. Взлетели и ахнули.

Дивное диво! Алой полосой над лесом горит небо, разгорается; бегает ветер по листикам; садится роса.

А красная полоса разливается, яснеет. И вот выкатило огненное солнце.

В лесу светло, птицы поют, и шумят, шумят листья на деревах.

У петушков дух захватило. Хлопнули они золотыми крылышками и запели — кукареку! С эйфории.

А позже полетели за дремучий лес на чистое поле, подальше от бабы-яги.

И с того времени на заре просыпаются петушки и кукуречут.

— Кукуреку, пропала баба-яга, солнце идёт!

МЕРИН

Жил у старика на дворе сивый мерин, хороший, толстый, губа нижняя лопатой, а хвост лучше и не нужно, как труба, во всей деревне для того чтобы хвоста не было.

Не наглядится старик на сивого, всё похваливает. Раз ночью пронюхал мерин, что овёс на гумне молотили, отправился в том направлении, и напали на мерина десять волков, поймали, хвост ему отъели, — мерин брыкался, брыкался, отбрыкался, ускакал домой без хвоста.

Заметил старик поутру мерина куцего и загоревал — без хвоста всё равняется что без головы — смотреть неприятно. Что делать?

С чего начать качаться дома

Поразмыслил старик да мочальный хвост мерину и пришил.

А мерин — вороват, снова ночью на гумно за овсом полез.

Десять волков тут как тут; снова поймали мерина, ухватили за мочальный хвост, оторвали, кушают и давятся — не лезет мочала в горло волчье.

А мерин отбрыкался, к старику ускакал и кричит:

— Беги на гумно скорей, волки мочалкой давятся.

Ухватил старик кол, побежал. Смотрит — на току десять серых волков сидят и кашляют.

Старик — колом, мерин — копытом и приударили на волков.

Взвыли серые, прощенья стали просить.

— Хорошо, — говорит старик, — забуду обиду, пришейте лишь мерину хвост. — Взвыли ещё раз волки и пришили.

На другой сутки вышел старик из избы, дай, думает, на сивого взгляну; глянул, а хвост у мерина крючком — волчий.

Ахнул старик, да поздно: на заборе дети сидят, покатываются, гогочут.

— Дедка-то — лошадям волчьи хвосты выращивает.

И прозвали с того времени старика — хвостырь.

ВЕРБЛЮД

Вошёл верблюд на скотный двор и охает:

— Ну, уж и работничка нового наняли, лишь и норовит палкой по горбу ожечь — должно быть, цыган.

— Так тебе, долговязому, и нужно, — ответил карий мерин, — смотреть на тебя тошно.

— Ничего не тошно, чай у меня также четыре ноги.

— Вон у собаки четыре ноги, а разве она скотина? — сказала корова уныло. — Лает да кусается.

— А ты не лезь к собаке с рожищами, — ответил мерин, а позже махнул хвостом и крикнул верблюду:

— Ну, ты долговязый, убирайся от колоды!

А в колоде завалено было вкусное месиво. Взглянул верблюд на мерина грустными глазами, отошёл к забору и принялся пустую жвачку имеется. Корова снова сказала:

— Плюётся весьма верблюд-то, хоть бы издох.

— Издох! — ахнули овцы все сходу.

А верблюд стоял и думал, как устроить, дабы уважать его на скотном дворе стали.

Сейчас пролетал в гнездо воробей и пискнул мимолётом:

— Какой ты, верблюд, ужасный, право!

— Ага! — додумался верблюд и заревел, как будто бы доску где сломали.

— Что это ты, — сказала корова, — спятил?

Верблюд шею вытянул, потрепал губами, замотал худыми шишками:

— А посмотрите-ка, какой я ужасный. — и подпрыгнул.

Уставились на него мерин, корова и овцы. Позже как шарахнутся, корова замычала, мерин, оттопырив хвост, ускакал в дальний угол, овцы в кучу сбились.

Верблюд губами трепал, кричал:

Тут все, кроме того жук навозный, с перепугу со двора устрекнули.

Захохотал верблюд, подошёл к месиву и сказал:

— В далеком прошлом бы так. Без ума-то оно ничего не делается. А сейчас покушаем вдоволь.

ГОРШОК

К ночи стряпуха умаялась, заснула на полу около печи и без того захрапела — тараканы обмирали со страха, шлёпались, куда ни попало, с потолка да со стен.

В лампе над столом пованивал светло синий огонёк. И вот в печке сама собой отодвинулась заслонка, вылез пузатый горшок со щами и снял крышку.

— Здравствуй, честной народ.

— Здравствуй, — принципиально важно ответила квашня.

— Хи, хи, — залебезил глиняный противень, — здравствуйте! — и клюнул носиком.

На противень покосилась скалка.

— Не обожаю подлых бесед, — сказала она звучно, — ох, чешутся чьи-то бока.

Противень нырнул в печурку на шестке.

— Не трогай его, — сказал горшок.

Нечистый нос стёрла худая кочерга и зашмыгала:

— Снова ругаетесь, нет на вас Угомону; мотаешься, мотаешься весь день, а ночью поспать не дадут.

— Кто меня кликал? — шибыршнул Угомон под печкой.

— Это не я, а кочерга, это она сейчас по спине стряпуху съездила, — сказала скалка.

— И не я, а ухват, сам хозяин ухватом съездил стряпуху.

Ухват, расставив рога, спал в углу, ухмылялся. Горшок надул щёки и сказал:

— Объявляю вам, что варить щей больше не хочу, у меня в боку трещина.

— Ах, батюшки! — разохалась кочерга.

— Не больно нужно, — ответила скалка.

Противень выскочил из печурки и заюлил:

— Трещина, замазочкой бы, тестом также оказывает помощь.

— Помажь тестом, — сказала квашня.

Грызеная ложка соскочила с полки, зачерпнула тесто и помазала горшок.

— Всё равняется, — сказал горшок, — надоело, лопну я и замазанный.

Квашня начала пучиться и пузырями щёлкать — смеялась.

— Так вот, — сказал горшок, — желаю я, честной народ, шлёпнуться на пол и расколоться.

— Поживите, дяденька, — кричал противень, — не во мне же щи варить.

— Хам! — гаркнула скалка и бросилась. Чуть отскочил противень, лишь носок отшибла ему скалка.

— Батюшки, драка! — заметалась кочерга.

Из печурки выкатилась солоница и запикала:

— Не требуется ли кого посолить?

— Успеешь, успеешь насолить, — безрадостно ответил горшок: он был стар и умён.

Стряпуха начала причитать во сне:

— Родненькие мои горшочки!

Горшок заторопился, снял крышку.

— Прощай, честной народ, на данный момент разобьюсь.

И совсем уже с шестка сигануть желал, как внезапно, спросонок, ухватил его рогами дурень ухват и махнул в печь.

Противень прыгнул за горшком, заслонка закрылась сама собой, а скалка скатилась с шестка и ударила по голове стряпуху.

— Чур меня, чур. — залопотала стряпуха. Бросилась к печке — всё на месте, как было.

В окне брезжил, как будто бы молоко снятое, утренник.

— Затоплять пора, — сказала стряпуха и зевнула, вся кроме того выворотилась.

А в то время, когда открыла заслонку — в печи лежал горшок, расколотый на две половинки, щи пролились, и шёл по избе дух крепкий и кислый.

Стряпуха лишь руками всплеснула. И попало же ей за завтраком!

КУРИНЫЙ ВСЕВЫШНИЙ

Мужик пахал и сошником выворотил круглый камень, среди камня дыра.

— Эге, — сказал мужик, — да это куриный всевышний.

Принёс его домой и говорит хозяйке:

— Я куриного всевышнего отыскал, повесь его в курятнике, куры целее будут.

Баба послушалась и повесила за мочалку камень в курятнике, около насеста.

Пришли куры ночевать, камень заметили, поклонились все сходу и закудахтали:

— Батюшка Перун, охрани нас молотом твоим, камнем грозовым от ночи, от немочи, от росы, от лисиной слезы.

Покудахтали, белой перепонкой глаза закрыли и заснули.

Ночью в курятник вошла куриная слепота, желает измором кур взять.

Камень раскачался и ударил куриную слепоту, — на месте осталась.

За куриной слепотой следом вползла лиса, сама, от притворства, слёзы точит, приловчилась петуха за шейку схватить, — ударил камень лису по носу, покатилась лиса кверху лапками.

К утру налетела тёмная гроза, трещит гром, полыхают молнии — вот-вот попадут в курятник.

А камень на мочалке как хватит по насесту, попадали куры, разбежались спросонок кто куда.

Молния пала в курятник, да никого не ушибла — никого там и не было.

Утром мужик да баба посмотрели в курятник и подивились:

— Вот так куриный всевышний — куры-то целёхоньки.

КАРТИНА

Захотела свинья ландшафт писать. Подошла к забору, в грязи обвалялась, потёрлась позже нечистым боком о забор — картина и готова.

Свинья отошла, прищурилась и хрюкнула. Тут скворец подскочил, попрыгал, попикал и говорит:

— Как? — сказала свинья и насупилась — прогнала скворца.

Пришли индюшки, шейками покивали, сказали:

— Так мило, так мило!

А индюк шаркнул крыльями, надулся, кроме того покраснел и гаркнул:

— Какое великое произведение.

Прибежал худой пёс, обнюхал картину, сказал:

— Недурно, с эмоцией, продолжайте, — и поднял заднюю ногу.

Но свинья кроме того и смотреть на него не захотела. Лежала свинья на боку, слушала похвалы и похрюкивала.

Сейчас пришёл маляр, пхнул ногой свинью и стал забор красной краской мазать.

Завизжала свинья, на скотный двор побежала:

— Пропала моя картина, замазал её маляр краской. Я не переживу горя.

— Варвары, варвары. — закурлыкал голубь.

Все на скотном дворе охали, ахали, утешали свинью, а ветхий бык сказал:

— Лжёт она. переживёт.

МАША И МЫШКИ

— Дремли, Маша, — говорит нянюшка, — глаза во сне не открывай, а то на глаза кот прыгнет.

— Тёмный, с когтями.

Маша на данный момент же глаза и зажмурила. А нянька залезла на сундук, покряхтела, повозилась и носом сонные песни завела. Маша считала, что нянька из носа в лампадку масла наливает.

Поразмыслила и заснула. Тогда за окном высыпали нередкие, нередкие звёзды, вылез из-за крыши месяц и сел на трубу.

— Здравствуйте, звёзды, — сказала Маша.

Звёзды закружились, закружились, закружились. Наблюдает Маша — хвосты у них и лапки. — Не звёзды это, а белые мыши бегают кругом месяца.

Внезапно под месяцем задымилась труба, ухо вылезло, позже вся голова — тёмная, усатая.

Мыши метнулись и спрятались все сходу. Голова уползла, и в окно мягко прыгнул тёмный кот; волоча хвост, заходил громадными шагами, всё ближе, ближе к кровати, из шерсти сыпались искры.

Глаза бы лишь не открыть, — думает Маша.

А кот прыгнул ей на грудь, сел, лапами упёрся, шею вытянул, смотрит.

У Маши глаза сами разлепляются.

— Нянюшка, — шепчет она, — нянюшка.

— Я няньку съел, — говорит кот, — я и сундук съел.

Вот-вот откроет Маша глаза, кот и уши прижал. Да как чихнёт.

Крикнула Маша, и все звёзды-мыши появились откуда ни возьмись, окружили кота; желает кот прыгнуть на Автомобили глаза — мышь во рту, кушает кот мышей, давится, и сам месяц с трубы сполз, поплыл к кровати, на месяце нянькин платок и нос толстый.

— Нянюшка, — плачет Маша, — тебя кот съел. — И села.

Нет ни кота, ни мышей, а месяц далеко за тучками плывёт.

На сундуке толстая нянька выводит носом сонные песни.

Кот няньку выплюнул и сундук выплюнул, — поразмыслила Маша и сказала:

— Благодарю тебя, месяц, и вам, ясные звёзды.

РЫСЬ, МУЖИК И МЕДВЕДЬ

Мужик рубит сосну, ложатся на летошнюю хвою белые щепки, дрожит сосна, а на самой её вершине сидит жёлтая рысь.

Не хорошо рысье дело, некуда ей перепрыгнуть и говорит она деревянным голосом, словно бы сосна:

— Не руби меня, мужичок, я тебе понадоблюсь.

Удивился мужик, стёр пот и задаёт вопросы:

— А чем же ты мне, сосна, понадобишься?

— А вот прибежит медведь, ты и залезешь на меня.

— А вдруг, скажем, нет на данный момент медведя-то?

— Как нет, а погляди-ка назад.

Обернулся мужик, сзади него медведь, и рот разинул. Ахнул мужик и полез на сосну, а за ним медведь, а к нему рысь.

У мужика со страху пузо заболел.

— Нечего делать, ешьте меня, — говорит мужик, — разрешите лишь трубочку покурить.

— Ну, покури, — рявкнул медведь, слез на землю и сел на задние лапы.

Прицепился на сучке мужичок, из шапки выдрал паклю, чиркнул кремнём и вспыхнул, забегал стремительный пламя.

С чего начать качаться дома

— Ай, ай, потерял огонь-то!

Испугались рысь да медведь и убежали. А мужичок отправился домой, всё посмеивался.

ГИГАНТ

У ручья под кустом мелкий стоял город. В мелких зданиях жили человечки. И всё было у них мелкое — и небо, и солнце с китайское яблочко, и звёзды.

Лишь ручей назывался — окиян-море и куст — дремучий лес.

В дремучем лесу жили три зверя — Крымза двузубая, Индрик-зверь, да Носорог.

Человечки опасались их больше всего на свете. Ни житья от зверей, ни спокойствия.

И кликнул царь мелкого города клич:

— Найдётся хороший молодец победить зверей, за это ему полцарства дам и дочь мою Кузяву-Музяву Красивую в жёны.

Трубили трубачи два дня, оглох народ — никому головой отвечать не хочется.

На третий сутки приходит к царю старый старец и говорит:

— На такое дело, царь, никто не отправится, не считая страшного богатыря великана, что на данный момент у моря-окияна сидит и кита ловит, снаряди послов к нему.

Снарядил царь послов с подарками, пошли послы раззолоченные да ответственные.

Шли, шли в густой траве и увидали великана; сидит он в красной рубахе, голова огненная, на металлический крюк змея надевает.

Приужахнулись послы, пали на колени, пищат. А тот гигант был мельников внучонок Петькарыжий — озорник и рыболов.

Увидал Петька послов, присел, рот разинул. Дали послы Петьке подарки — зерно маковое, мушиный нос, да сорок алтын деньгами и просили оказать помощь.

— Хорошо, — сказал Петька, — веди меня к зверям.

Привели его послы к рябиновому кусту, где из горки торчит мышиный нос.

— Кто это? — задаёт вопросы Петька.

— Самая ужасная Крымза двузубая, — пищат послы.

Мяукнул Петька по-кошачьи, мышка поразмыслила, что это кот, испугалась и убежала.

А за мышкой жук топорщится, боднуть норовит рогом.

— Носорог, — отвечают послы, — всех детей наших уволок.

Петька за спину носорога ухватил, да за пазуху! Носорог царапался.

— А это Индрик-зверь, — сказали послы.

Индрик-зверь Петьке на руку заполз и укусил за палец.

— Ты, муравей, кусаться! — И утопил Индрик-зверя в окиян-море.

— Ну что? — сказал Петька и подбоченился.

Тут ему царь и царевна Кузява-Музява Красивая и народ бух в ноги.

— Проси, чего желаешь!

Поскрёб Петька стриженый затылок:

— Вот в то время, когда с мельницы удирать буду, так поиграть с вами возможно?

— Играйся, да легонечко, — пискнул царь.

Перешагнул Петька через город и побежал рыбу доуживать. А в городе во все колокола звонили.

МИШКА И ЛЕШИЙ

В дремучем лесу под елью в норе живёт леший.

Всё у него шиворот-навыворот — полушубок задом наперёд надет, правая рукавица на левой руке, ноги вперёд пятками и нет правого уха.

Начнёт сморкаться, кулаком продерёт зелёные глаза леший и загогочет. Либо то в ладоши бить примется.

А ладоши у лешего деревянные. Разорвался раз у него лапоть, кругом ни одной липки не растёт. И отправился леший на пасеку.

Дерёт лыки, а сам приговаривает:

Дерись, дерись шибко,

Лыко, моя липка. На пасеке у пасечника жил Мишка-вострый и знал про лешего всю подноготную.

Услыхал Мишка — липы шумят, вылез из шалаша, наблюдает — ободрал все липки леший, идёт назад, лыками машет и гогочет, а, высунувшись из-за сосны, смеётся месяц.

Прокрался Мишка от куста к кусту до самой ели, прошмыгнул раньше хозяина в чёрную нору и спрятался во мху.

Леший лучину зажёг, принялся из сырых лык лапти плести.

Ухмыляется лошадиными губами, посвистывает, а Мишка шепчет:

Дерись, дерись шибко, Лыко, моя липка.

Вылез Мишка из угла, руки в боки и говорит:

— Ты меня лишь напугать можешь, а сделать ничего не сделаешь, а я вот тебе скажу: овечья морда, овечья шерсть.

— Не губи меня, Миша, я всё тебе сделаю.

— Хорошо, — говорит Мишка, — сделай пчёл дедушкиных золотыми, а ульи хрустальными.

Отправился Мишка на пасеку и видит. Стоит Мишкин дед, как будто бы его мешком из-за угла хватили.

Что за диво. Переливаются ульи хрустальные, летают пчёлы из чистого золота и гнутся под ними цветы луговые.

— Это, дед, леший наделал, — говорит Мишка.

— Какой леший? Ах ты, разбойник, над стариком смеяться, вот я тебя хворостиной.

А леший в иные леса ушёл — не пришлось по нраву.

ПОЛКАН

На весеннем солнышке греется пёс Полкан.

Морду положил на лапы, пошевеливает ушами — отгоняет мух.

Спит пёс Полкан, но ночью, в то время, когда на цепь посадят, — не до сна.

Ночь черна, и думается всё — крадётся кто-то вдоль забора.

Бросишься, тявкнешь, — нет никого. Либо хвостом по земле застукает, по-собачьи; нет никого, а стукает.

Ну, с тоски и завоешь, и подтянет вон там, за амбаром, зальётся чей-то узкий голос.

Либо над поветью глазом подмигивать начнёт, глаз круглый и жёлтый.

А позже запахнёт под носом волчьей шерстью. Пятишься в будку, рычишь.

А уж жулики — неизменно за воротами стоят, всю ночь. Жулика не страшно, а обидно — для чего стоит.

Чего-чего не перевидишь ночью-то. охо, хо. Пёс долго и сладко зевнул и по пути щёлкнул муху.

Поспать бы. Закрыл глаза, и представилась псу яркая ночь.

Над воротами стоит круглый месяц — лапой достать возможно. Страшно. Ворота жёлтые.

И внезапно из подворотни высунулись три волчьих головы, облизнулись и спрятались.

Беда, — думает пёс, желает завыть и не имеет возможности.

Позже три головы над воротами встали, облизнулись и спрятались.

Пропаду, — думает пёс.

Медлительно отворились ворота, и вошли три жулика с волчьими головами.

Прошлись кругом по двору и начали всё красть.

— Похитим телегу, — сказали жулики, схватили, похитили.

— И колодец похитим, — схватили, и пропал и журавль и колодец.

А пёс ни тявкнуть, ни бежать не имеет возможности.

— Ну, — говорят жулики, — сейчас самое основное!

Что самое основное? — поразмыслил пёс и в тоске упал на землю.

— Вон он, вон он, — зашептали жулики.

Крадутся жулики ко псу, приседают, в глаза смотрят.

Со всею силою собрался пёс и помчался вдоль забора, кругом по двору.

Два жулика за ним, а третий забежал, присел и рот разинул. Пёс с налёта в зубастую пасть и махнул.

Проснулся пёс. на боку лежит и довольно часто, довольно часто перебирает ногами.

быстро встал, залаял, побежал к телеге, понюхал, к колодцу подбежал, понюхал — всё на месте.

И со стыда поджал пёс Полкан хвост да боком в конуру и полез.

ТОПОР

Отправился топор по дрова. Постукивает по горелым пням, посмеивается:

— Моя воля: желаю — зарублю, желаю — мимо пройду, я тут хозяин.

А в лесу берёзка росла, весёленькая, кудрявая, ветхим деревьям на радость. И кликали её Люлинькой.

Увидал топор берёзку и начал куражиться:

— Кудрявая, я тебе покудрявлю, начну рубить, лишь щепки полетят.

— Не руби меня, топор, мне больно будет.

Золотыми слёзками начала плакать берёзка, веточки опустила.

— Меня дождик в невесты сватал, мне жить хочется.

Захохотал металлический топор, наскочил на берёзку, — лишь белые щепки полетели.

Заугрюмились деревья, и пошло шептать про злое дело по всему лесу чёрному, вплоть до калинового моста.

Срубил топор, повалилась берёзка и, как была, легла, кудрявая, в зелёную траву, в цветы голубые.

Ухватил её топор, домой поволок. А идти топору через калиновый мост.

Мост ему и говорит:

— Ты это для чего в лесу озорничаешь, сестёр моих рубишь?

— Молчи, дурак, — огрызнулся топор, — рассержусь и тебя зарублю.

Не пожалел спины, крякнул, и сломался калиновый мост. Топор шлёпнулся в воду и потонул.

А берёзка Люлинька поплыла по реке в океан-море.

ВОРОБЕЙ

На кусту сидели серые воробьи и спорили — кто из зверей ужаснее.

А спорили они чтобы возможно было погромче кричать и нервничать. Не имеет возможности воробей нормально сидеть: одолевает его тоска.

— Нет ужаснее рыжего кота, — сказал кривой воробей, которого царапнул раз кот в прошедшем сезоне лапой.

— Мальчишки большое количество хуже, — ответила воробьиха, — неизменно яйца крадут.

— Я уж на них жаловалась, — пискнула другая, — быку Семёну, обещался пободать.

— Что мальчишки, — крикнул худой воробей, — от них улетишь, а вот коршуну лишь попадись на язык, беда как его опасаюсь! — и принялся воробей чистить нос о сучок.

— А я никого не опасаюсь, — внезапно чирикнул совсем ещё юный воробьеныш, — ни кота, ни мальчишек. И коршуна не опасаюсь, я сам всех съем.

И пока он так сказал, громадная птица низко пролетела над кустом и звучно вскрикнула.

Воробьи, как горох, попадали, и кто улетел, а кто притулился, храбрый же воробьеныш, опустив крылья, побежал по траве. Громадная птица щёлкнула клювом и упала на воробьеныша, а он, вывернувшись, без памяти, нырнул в хомячью нору.

В конце норы, в пещерке, дремал, свернувшись, ветхий пёстрый хомяк. Под носом лежали у него кучка наворованного зёрна и мышиные лапки, а сзади висела зимняя, тёплая шуба.

Попался, — поразмыслил воробьеныш, — я погиб.

И зная, что если не он, так его съедят, распушился и, подскочив, клюнул хомяка в нос.

— Что это щекочет? — сказал хомяк, немного открыв один глаз, и зевнул. — А, это ты. Голодно, видно, тебе, небольшой, на — поклюй зёрнышек.

Воробьенышу стало весьма стыдно, он скосил тёмные свои глаза и принялся жаловаться, что желает его пожрать тёмный коршун.

— Гм, — сказал хомяк, — ах он, разбойник! Ну, да идём, он мне кум, совместно мышей ловить, — и полез вперёд из норы, а какое количество, прыгая сзади, думал, какой он, воробьеныш, мелкий и несчастный, и не нужно бы ему было совсем храбриться.

— Иди-ка сюда, иди, — строго сказал хомяк, вылезая на волю.

Высунул воробьеныш вертлявую головку из норы и обмер: перед ним на двух лапах сидела тёмная птица, открыв рот. Воробьеныш зажмурился и упал, думая, что он уже проглочен. А тёмная птица радостно каркнула, и все воробьи кругом неё попадали на спины от хохота — то был не коршун, а ветхая тётка ворона.

— Что, похвальбишка, — сказал хомяк воробьенышу, — нужно бы тебя посечь, ну да хорошо, поди принеси шубу да зёрен побольше.

Надел хомяк шубу, сел и принялся песенки насвистывать, а воробьи да вороны плясали перед норой на полянке.

А воробьеныш ушёл от них в густую траву и со стыда да досады грыз когти, по плохой привычке.

ЖАР-ПТИЦА

У царевны Марьяны была нянька Дарья.

Отправилась Дарья на рынок, приобрела кенареечную птичку и повесила на окно. Царевна Марьяна в кровати лежит и задаёт вопросы:

— Нянька, а как птицу кличут?

— По причине того, что конопляное семя ест.

— А для чего она ко мне прилетела?

— Дабы тебе песни петь, дабы ты не плакала.

— Птичка хвостом тряхнёт и улетит.

Жалко стало царевне с птичкой расстаться, глаза Марьяна потёрла и начала плакать.

А птичка хвостом тряхнула, открыла клетку, шмыг за окно и улетела.

Принялась Дарья царевне Марьяне глаза фартуком вытирать и говорит:

— Не плачь, я сбегаю, великана Веньку позову, он птичку нам поймает.

Пришёл большой гигант Венька, о четырех глазах — два глаза видно, а два не видно.

Постоял Венька и говорит:

Принесла ему Дарья горшок каши. Гигант кашу съел и горшок съел, отыскал нянькины башмаки и башмаки съел — таковой был голодный, — рот стёр и убежал.

Прибегает гигант в Марьянин сад, а в саду на яблоне кенареечная птичка сидит и клюёт красные яблоки. Гигант и думает: что ему сперва схватить — яблоко либо птичку?

И пока думал, явился лютый медведь и говорит:

— Ты для чего кенареечную птицу ловишь? Я тебя съем.

И стал медведь лапой землю скрести. Гигант испугался, сел на дом и ноги поджал, а птичка шмыг в кусты и улетела за озеро.

Огорчился гигант и принялся думать, как ему медведя перехитрить; придумал, — специально испугался и закричал:

— Ой, рыжий бык бежит, ой, опасаюсь!

Медведь одного лишь рыжего быка и опасался на свете, на данный момент же лёг на бок и морду в кусты вложил — спрятался.

А гигант с крыши слез и к озеру побежал. Озеро было долгое — не перейти, а на той стороне на ветке птичка сидит.

Гигант был догадливый, на данный момент же лёг на берег и стал озеро выпивать.

Выпивал, выпивал, выпивал, выпивал, выпивал, выпивал, выпивал, выпивал, выпивал, выпивал, выпивал и выпил всё озеро вместе с лягушками.

Поднялся на четвереньки и побежал за птичкой пе сухому дну.

А птичка дальше в чёрный лес улетела. Некомфортно гиганту по лесу идти, деревья за подмышки задевают, озеро в животе с лягушками плещется, и настаёт чёрный вечер.

По вечерам лягушки квакать привыкли, и принялись они в животе у великана звучно квакать.

Гигант испугался, стал аиста кликать. Проснулся белый аист; стоял он на одной ноге на сухом пеньке; глаза протёр, подождал, пока луна взойдёт, дабы виднее было, подлетел к гиганту и говорит:

Гигант раскрыл рот, аист в том направлении голову сунул, поймал лягушонка и проглотил.

Тогда кричит из живота лягушиный царь:

— Прогони белого аиста, я тебе сундучок подарю, без него птички не поймаешь.

Гигант знал, что лягушиный царь — честный, рот закрыл и говорит:

— Уходи, белый аист, чай, уж наелся.

А лягушиный царь вылез в великанов рот, лапой подал хрустальный сундучок и растолковал:

— В сундуке туча, в туче с одного краю молния, с другого — дождик, сперва погрозись, позже открывай, птица сама поймается.

Был рад гигант, взял сундучок и дальше побежал за кенареечной птичкой.

А птичка через чёрный овраг летит и через высокую гору, и гигант через овраг лезет, и на гору бежит, пыхтит, до того устал — и язык высунул, и птичка язык высунула.

Гигант и кричит птичке:

— Царевна Марьяна приказала тебя поймать, остановись, а то сундучок открою.

Не послушалась птичка великана, лишь ногой по ветке топнула.

Тогда гигант открыл сундучок. Вылетела из сундучка сизая туча, бросилась к птичке и заворчала.

Испугалась птичка, закричала жалобно и мотнулась в кусты.

И туча в кусты полезла. Птичка под корень, и туча под корень.

Взвилась птичка в небо, а туча ещё выше, да как раскатилась громом и попала в птичку молнией — трах!

Перевернулась птичка, посыпались с неё кенареечные перья, и внезапно выросли у птицы шесть золотых крыльев и павлиний хвост.

Отправился от птицы броский свет по всему лесу. Зашумели деревья, проснулись птицы.

Ночные русалки с берега в воду попрыгали. И закричали звери на различные голоса:

С чего начать качаться дома

А туча напыжилась и облила Жар-птицу мокрым дождём.

Замочил дождик золотые крылья Жар-птице и павлиний хвост, сложила она влажные крылья и упала в густую траву.

И стало мрачно, ничего не видно. Гигант в траве пошарил, схватил Жар-птицу, сунул за пазуху и побежал к царевне Марьяне. Царевна Марьяна привередничала, губы надула сковородником, пальцы растопырила и хныкала:

— Я, нянька, без кенареечной птички дремать не желаю.

Внезапно прибежал гигант и на окно посадил Жарптицу.

И в комнате светло, как днём. Жар-птица за пазухой у великана пообсохла, сейчас крылья расправила и запела:

Я медведя не опасаюсь,
От лисы я схоронюсь,
Улечу и от орла,

Не догонит в два крыла,
А опасаюсь я лишь слёз,
Ночью дождика и рос,
И от них умчуся я
За леса и за моря.
Свету-Солнцу я сестрица,
И кличут меня Жар-птица.

Спела Жар-птица, позже сделала ужасные глаза и говорит:

— Вот что, ни при каких обстоятельствах, Марьяна, не хныкай, слушайся няньку Дарью, тогда я каждую ночь буду к тебе прилетать, петь песни, говорить сказки и во сне показывать раскрашенные картины.

Затрещала крыльями Жар-птица и улетела. Бросилась Дарья снова за гигантом, а гигант стал в саду — одна нога в пруду, другая на крыше, и в животе лягушки квакали.

Царевна же Марьяна больше плакать не стала, глазки закрыла и заснула.

Знала Марьяна, что каждую ночь будет прилетать к ней Жар-птица, садиться в постель и говорить сказки.

ПРОЖОРЛИВЫЙ БАШМАК

В детской за сундуком лежал медведюшка, — его в том направлении закинули, он и жил.

В столе стояли оловянные воины с винтовками наперевес.

В углу в ящике жили куклы, ветхий паровоз, пожарный с бочкой, дикая лошадь без головы, собачка резиновая да собачка, которая потерялась, — полон ящик.

А под кроватью валялся ветхий нянькин башмак и просил каши.

В то время, когда нянька зажигала ночник на стене, сказала ох, грехи и валилась на сундук, слетал тогда с карниза зазимовавший комар и трубил в трубу, которая у него приделана к носу:

— На войну, на войну!

И в тот же час выпрыгивали из стола воины, солдатский генерал на белом коне и две пушки.

Из-за сундука лез медведюшка, расправлял четыре лапы.

С ящика в углу соскакивала крышка, выезжал оттуда паровоз и на нём две куклы — Танька и Манька, пожарный катил бочку, собачка резиновая нажимала пузо и лаяла, собачка, которая потерялась, нюхала пол и скребла задними лапами, лошадь без головы ржала, что ничего не видит, и вместо головы у неё торчал чулок.

А по окончании всех вылезал из-под кровати нянькин башмак и клянчил:

Но его никто не слушал, по причине того, что все бежали к воинам, каковые, как самые храбрые, кидались вперёд к пузатому комоду.

А под комодом лежала ужасная картина. На картине была нарисована рожа с одними руками.

Все наблюдали под комод, куклы трусили, но под комодом никто не шевелился, и куклы сказали:

— Лишь зря нас напугали, мы отправимся чай выпивать.

И внезапно все увидели, что на картине рожи нет, а рожа притаилась за ножкой комода.

Куклы в тот же час упали без эмоций, и паровоз увёз их под кровать, лошадь поднялась на дыбы, позже на передние ноги, и из шеи у неё вывалился чулок, собачки притворились, что ищут блох, а генерал отвернулся — так ему стало страшно, и скомандовал остаткам войска:

Храбрые воины бросились вперёд, а рожа выползла навстречу и сделала ужасное лицо: волосы у неё стали дыбом, красные глаза завертелись, рот пополз до ушей, и щёлкнули в нём жёлтые зубы.

Воины разом воткнули в рожу тридцать штыков, генерал сверху ударил саблей, а сзади хватили в рожу бомбами две пушки.

В дыму ничего не стало видно. В то время, когда же белое облако встало к потолку — на полу в одной куче лежали измятые и растерзанные воины, пушки и генерал. А рожа бежала по комнате на руках, перекувыркивалась и скрипела зубами.

Видя это, собачки упали кверху лапами, прося прощения, лошадь брыкалась, нянькин башмак стоял дурак дураком, разиня рот, лишь пожарный с бочкой ничего не испугался, он был Красный Крест — и его не трогали.

— Ну, сейчас мой черёд, — сказал медведь; сидел он сзади всех на полу, а сейчас быстро встал, разинул рот и на мягких лапах побежал за рожей.

Рожа бросилась под кровать — и медведь под кровать, рожа за горшок — и медведь за горшок.

Рожа выкатилась на середину комнаты, присела, а в то время, когда медведь подбежал, подпрыгнула и отгрызла ему лапу.

Завыл медведь и улез за сундук. Осталась рожа одна; на левую руку опёрлась, правой погрозилась и сказала:

— Ну, сейчас я примусь и за ребятишек, либо уж с няньки начать?

И стала рожа к няньке подкрадываться, но видит — свет на полу, обернулась к окну, а в окне стоял круглый месяц, ясный, ужасный, и, не смигнув, смотрел на рожу.

И рожа от страха начала пятиться, пятиться прямо на нянькин башмак, а башмак разевал рот всё шире и шире.

И в то время, когда рожа допятилась, башмак чмокнул и проглотил рожу.

Заметив это, пожарный с бочкой подкатился ко всем раненым и убитым и начал поливать их водой.

От пожарной воды ожили генерал, и воины, и пушки, и собаки, и куклы, у медведя зажила лапа, дикая лошадь прекратила брыкаться и снова проглотила чулок, а комар слетел с карниза и затрубил отбой.

И все быстро прыгнули по местам. А башмак также попросил водицы, но и это не помогло. Башмак потащился к комоду и сказал:

— Уж больно ты, рожа, невкусная.

Понатужился, сплющился, выплюнул рожу и шмыгнул под кровать.

А рожа насилу в картину влезла и больше из-под комода ни ногой, лишь время от времени по ночам, в то время, когда мимо комода медведюшка пробегает либо едут на паровозе куклы, — ворочает глазами, пугает.

СНЕЖНЫЙ ДОМ

Дует ветер, крутится белый снег и причиняет его высокими сугробами у каждой избы.

И с каждого сугроба мальчишки на салазках съезжают; везде возможно кататься мальчишкам, и вниз к речке на ледянке турманом лететь, и скувыркиваться с ометов соломы, — запрещено лишь заходить за Аверьянову избу, что посередине села.

У Аверьяновой избы намело высоченный сугроб, а на нём кончанские мальчишки стоят и грозятся выпустить красные слюни.

Аверьянову же сыну — Петечке хуже всех: кончанокие мальчишки грозятся, а свои кричат: ты кончанский, мы тебе скулы на четыре части расколем, и никто его не принимает играться.

Скучно стало Петечке, и принялся он в сугробе нору копать, дабы в том направлении залезть одному и сидеть. Долго Петечка прямо копал, позже стал в сторону забираться, а как добрался до стороны, устроил потолок, стенки, лежанку, сел и посиживает.

Просвечивает со всех сторон светло синий снег, похрустывает, негромко в нём и хорошо. Ни у кого из мальчишек для того чтобы дома нет.

Досиделся Петечка, пока мать ужинать позвала, вылез, вход комьями завалил, а по окончании ужина лёг на печку под полушубок, серого кота за лапу подтащил и говорит ему на ухо:

— Тебе я вот чего, Вась, поведаю — у меня дом лучше всех, желаешь со мной жить?

Но кот Вась ничего не ответил и, помурлыкав для вида, вывернулся и шмыг под печку — мышей вынюхивать и в подполье — шептаться с домовым.

Наутро Петечка лишь залез в снежный дом, как слышит — хрустнул снег, позже сбоку полетели комья, и вылез из стены маленького роста мужичок в таковой рыжей бороде, что одни глаза видны. Отряхнулся мужичок, присел около Петечки и сделал ему козу.

Захохотал Петечка, требует ещё сделать.

— Не могу, — отвечает мужичок, — я домовой, опасаюсь тебя напугать весьма.

— Так я сейчас всё равняется тебя забоялся, — отвечает Петечка.

— Чего меня опасаться: я ребятишек жалею; лишь у вас в избе столько народу, да ещё телёнок, и дух таковой тяжёлый — не могу там жить, всё время в снегу сижу; а кот Вась недавно мне говорит: Петечка, дескать, дом-то какой выстроил.

— Как же играться будем? — задал вопрос Петечка.

— Я уж не знаю; мне бы поспать охота; я дочку свою кликну, она поиграет, а я вздремну.

Домовой прижал ноздрю да как свистнет. Тогда выскочила из снега румяная девочка, в мышиной шубке, чернобровая, голубоглазая, косичка торчит, мочалкой повязана; захохотала девочка и за руку поздоровалась.

Домовой на лежанку лёг, покряхтел, говорит:

Играйтесь, дети, лишь меня в бок не толкайте, — в этот самый момент же захрапел, а домовова дочка говорит шёпотом:

— Давай в представленыши играться.

— Давай, — отвечает Петечка. — А это как? Чего-то боязно.

— А ты, Петечка, воображай, словно бы на тебе красная шёлковая рубаха, ты на лавке сидишь и около крендель.

— Вижу, — говорит Петечка и потянулся за кренделем.

— И сидишь ты, — продолжает домовова дочка и сама зажмурилась, — а я избу мету, кот Вась о печку трётся, чисто у нас, и солнышко светит. Вот собрались мы и за грибами в лес побежали, босиком по траве. Дождик как припустился и впереди нас всю траву вымочил, и снова солнышко проглянуло. до леса добежали, а грибов там видимо-невидимо.

— какое количество их, — сказал Петечка и рот разинул, — красные, а вон боровик, а имеется — возможно? Они не поганые, представленные-то грибы?

— Имеется возможно; сейчас купаться отправимся; катись на боку с косогора; наблюдай, в реке вода ясная, и на дне рыбу видно.

— А у тебя булавки нет? — задал вопрос Петечка. — Я бы на данный момент пескаря на муху поймал.

Но тут домовой проснулся, поблагодарил Петечку и вместе с дочкой обедать улез.

Назавтра снова прибежала домовова дочка, и с Петечкой они придумывали невесть что, где лишь не побывали, и без того игрались ежедневно.

Но вот преломилась зима, нагнало с востока сырых туч, подул мокрый ветер, ухнули, осели снега, почернел навоз на задворках, прилетели грачи, закружились над голыми ещё ветками, и начал подтаивать снежный дом.

Насилу влез в том направлении Петечка, промок кроме того целый, а домовова дочка не приходит. И принялся Петечка хныкать и тереть кулаками глаза; тогда домовова дочка выглянула из дыры в стенке, пальцы растопырила и говорит:

— Мокрота, ни до чего дотронуться запрещено; сейчас мне, Петечка, играться некогда; столько дела — руки отваливаются; да и дом всё равняется пропал.

Басом заревел Петечка, а домовова дочка плеснула в ладоши и говорит:

— Глупый ты, — вот кто. Весна идёт; она лучше всяких представленышей. — Да и кричит домовому: иди, дескать, сюда.

Петечка кричит, не унимается. Домовой на данный момент же явился с деревянной лопатой и целый дом раскидал, — от него, говорит, одна сырость, — Петечку за руки взял, побежал на задворки, а там уж рыжий конь стоит; быстро встал на коня домовой, Петечку спереди присунул, дочку сзади, коня лопатой хлоп, конь скок и под горку по талому снегу быстро до леса домчал. А в лесу из-под снега студёные ручьи бегут, лезет на волю зелёная трава, раздвигает талые листья; ухают овраги, шумят, как вода; голые ещё берёзы почками покрываются; прибежали зайцы, зимнюю шерсть лапами соскребают, кувыркаются; в светло синий небе гуси летят.

Домовой Петечку с дочкой ссадил, сам дальше поскакал, а домовова дочка сплела жёлтенький венок, ладони ко рту приложила и крикнула:

— Ау, русалки, ау, сестрицы-мавки, полно вам дремать!

Аукнулось по лесу, и со всех сторон, как весенний гром, отозвались русалочьи голоса.

— Побежим к мавкам, — говорит домовова дочка, — они тебе красную рубаху дадут, настоящую, не то что в снежном дому.

— Кота бы нам взять, — говорит Петечка.

Наблюдает, и кот явился, хвост трубой и глаза воровские горят.

И побежали они втроём в густую чащу к русалкам играться, лишь не в представленыши, а в настоящие весенние игры: качаться на деревьях, смеяться на целый лес, будить сонных зверей — ежей, барсуков и медведя — и под солнцем на крутом берегу водить радостные хороводы.

ФОФКА

Детскую оклеили новыми обоями. Обои были весьма хорошие, с пёстрыми цветочками.

Но никто недосмотрел, — ни приказчик, который пробовал обои, ни мама, которая их приобрела, ни нянька Анна, ни горничная Маша, ни кухарка Домна, словом никто, ни один человек, недосмотрел вот чего.

Маляр приклеил на самом верху, вдоль всего карниза, широкую бумажную полосу. На полосе были нарисованы пять сидящих псов и посредине их — жёлтый цыплёнок с пумпушкой на хвосте. Рядом снова сидящие кружком пять собачек и цыплёнок. Рядом снова собачки и цыплёнок с пумпушкой. И без того вдоль всей комнаты под потолком сидели пять собачек и цыплёнок, пять собачек и цыплёнок.

Маляр наклеил полосу, слез с лестницы и сказал:

Но сказал это так, что это было не просто ну-ну, а что-то похуже. Да и маляр был неординарный маляр, до того замазанный мелом и различными красками, что тяжело было разобрать — юный он либо ветхий, хороший он человек либо плохой человек.

Маляр взял лестницу, протопал тяжёлыми сапогами по коридору и пропал через тёмный движение, — лишь его и видели.

А позже и выяснилось: мама ни при каких обстоятельствах таковой полосы с псами и цыплятами не брала.

Но — делать нечего. Мама пришла в детскую и сказала:

— Ну, что же, весьма мило — собачки и цыплёнок, — и велела детям ложиться дремать.

Нас, детей, было двое у нашей мамы, я и Зина. Легли мы дремать. Зина мне и говорит:

— Знаешь что? А цыплёнка кличут Фофка.

— А вот так, сам заметишь.

Мы долго не могли заснуть. Внезапно Зина шепчет:

— У тебя глаза открыты?

— Ты ничего не слышишь?

Я навострил оба уха, слышу — потрескивает где-то, попискивает. Открыл в одном глазу щёлку, наблюдаю — лампадка мигает, а по стенке бегают тени, как мячики. Сейчас лампадка затрещала и погасла.

Зина на данный момент же залезла ко мне под одеяло, закрылись мы с головой. Она и говорит:

— Фофка всё масло в лампадке выпил.

— А шарики для чего по стенке прыгали?

— Это Фофка от псов удирал, слава всевышнему они его поймали.

Наутро проснулись мы, наблюдаем — лампадка совсем пустая, а наверху, в одном месте, около Фофкиного клюва — масляная капля.

Мы на данный момент же всё это поведали маме, она ничему не поверила, захохотала. Кухарка Домна захохотала, горничная Маша захохотала также, одна нянька Анна покачала головой.

Вечером Зина мне снова говорит:

— Ты видел, как нянька покачала головой?

— Что-то будет? Нянька не таковой человек, дабы зря головой качать. Ты знаешь, для чего у нас Фофка появился? В наказанье за наши с тобой шалости. Вот из-за чего нянька головой качала. Давай-ка лучше припомним все шалости, а то будет ещё хуже.

Начали мы припоминать. Припоминали, припоминали, припоминали и запутались. Я говорю:

— А не забываешь, как мы на даче взяли гнилую доску и положили через ручей? Шёл портной в очках, мы Кричим: Идите, пожалуйста, через доску, тут ближе. Доска сломалась, и портной упал в воду. А позже Домна ему пузо утюгом гладила, по причине того, что он чихал.

— Неправда, этого не было, это мы читали, это сделали Макс и Мориц.

— Ни в одной книжке про такую противную шалость не напишут. Это мы сами сделали.

Тогда Зина села ко мне в постель, поджала губы и сказала неприятным голосом:

— А я говорю: напишут, а я говорю: в книжке, а я говорю: ты по ночам рыбу ловишь.

Этого, само собой разумеется, я снести не имел возможности. Мы на данный момент же поссорились. Внезапно кто-то цапнул страшно больно меня за нос. Наблюдаю, и Зина за нос держится.

— Ты что? — задаю вопросы Зину. И она отвечает мне шёпотом:

— Фофка. Это он клюнул.

Тогда мы осознали, что нам не будет от Фофки житья. Зина на данный момент же заревела. Я подождал и также заревел. Пришла нянька, развела нас по постелям, заявила, что в случае если мы не заснём сию же минуту, то Фофка отклюет нам целый нос до самой щеки.

На другой сутки мы забрались в коридоре за шкаф. Зина говорит:

— С Фофкой необходимо прикончить.

С чего начать качаться дома

Начали думать, как нам избавиться от Фофки. У Зины были деньги — на переводные картины. Решили приобрести кнопок. Отпросились гулять и прямо побежали в магазин Пчела. Там двое гимназистов приготовительного курса брали картины для наклеиванья. Целая куча этих превосходных картин лежала на прилавке, и сама госпожа Пчела, с подвязанной щекой, наслаждалась, жалея с ними расстаться. И всё-таки мы поинтересовались у госпожи Пчелы кнопок на все тридцать копеек.

Позже возвратились домой, подождали, в то время, когда папа и мама уйдут со двора, прокрались в кабинет, где стояла деревянная лакированная лестница от библиотеки, и притащили лестницу в детскую.

Зина взяла коробочку с кнопками, залезла на лестницу под самый потолок и сказала:

— Повторяй за мной: я с моим братом Никитой даём честное слово ни при каких обстоятельствах не шалить, а вдруг мы будем шалить, то не весьма, а вдруг кроме того весьма будем шалить, то сами потребуем, дабы нам не давали сладкого ни за обедом, ни за ужином, ни в четыре часа. А ты, Фофка, сгинь, чур, чур, пропади!

И в то время, когда мы сказали это оба звучно в один голос, Зина приколола Фофку кнопкой к стенке. И без того приколола быстро и умело, — не пикнул, ногой не дрыгнул. Всех было шестнадцать Фофок, и всех приколола кнопками Зина, а собачкам — каждой — носик помазала вареньем.

С того времени Фофка нам больше не страшен. Не смотря на то, что день назад поздно вечером на потолке началась было возня, писк и царапанье, но мы с Зиной нормально заснули, по причине того, что кнопки были не кое-какие кнопки, а приобретены у госпожи Пчелы.